Преподобный Сергий Радонежский

Житие преп. Сергия Радонежского часто называют иконой духовной жизни Руси XIV века. Для этого утверждения находится множество причин. Самое важное в житии любого святого – прежде всего то, что ценил древнерусский автор и читатель, — описание путей достижения святости, это всегда пример для подражания каждому христианину. Не все могут быть богословами, не все могут воспринимать высокие христианские истины на теоретическом уровне, но все могут и должны, согласно заповеди, по мере сил подражать святым, которые в своей жизни воплотили христианское учение, «перевели» евангельские заповеди из области учения в сферу практического опыта или деятельного христианства, как называл его Достоевский. Агиографический канон хранит иконичность жития, его способность быть словесной иконой святого, а не его биографией. Житие строго ориентировано на Евангелие, именно этим оно и отличается от биографии. Для агиографа Евангелие не только важнейшая часть Священного Писания, в которой излагается христианское учение, но и описание земной жизни Спасителя, и, следовательно, Евангелие – это и Первожитие, которое всегда служит источником и образом для житий святых, последовавших в своей жизни за Учителем. Так житие Сергия Радонежского начинается, как и в Евангелии, с пророчества о рождении младенца. Будучи еще во чреве матери он возгласил во время Литургии в храме. Это событие несомненно связано с евангельским первообразом – приходом Пресвятой Девы к Елисавете. Святые, в подражание Христу, совершают прежде всего такие чудеса, какие творил, согласно Евангелию, их Учитель. Тем самым они указывают и на общность духовного опыта всех святых и на источник этой общности – Христа.

Жизнь и деятельность преподобного Сергия и его последователей стала привлекать к себе внимание, начиная с 1392 года – года смерти святого. Интерес к этой теме не гаснет и в наши дни. Каждая эпоха соответственно выделяла новый аспект в рассказе о нем и толковала события в соответствующем времени наклонении. Первым биографом Сергия  был инок его монастыря Епифаний, прозванный Премудрым, лично знавший преподобного. Вторым был серб, выходец со Святой горы Афон, ученый монах Пахомий Логофет. Прозвище Логофет по афонской традиции он получил за великую любовь к слову и изящный стиль своих писаний. Он также написал текст службы Сергию Радонежскому. Как известно ранее на Руси, как и на греческом Востоке не существовало акта официальной канонизации святого. Почитание подвижника и составление ему церковной службы и являлись собственно его канонизацией в чине святых. Пахомий Логофет, составивший службу Преподобному Сергию, является автором еще нескольких редакций его жития. И.К. Смолич в своей книге отмечает такую деталь в творчестве двух первых жизнеописателей Сергия Радонежского: «Епифаний, — утверждает он, — рассказывает нам о жизни человека, который благодаря своему христианскому благочестию возвысился до святости, Пахомий же создает образ святого, который должен служить примером святости вообще». (Смолич И.К. «Православное монашество. Жизнь и учение старцев» М. 1997 н.ц. «Православная энциклопедия» с 50 ).

Одной из попыток сведения житий самого Сергия, а также житий его учеников и последователей с выверкой имеющихся вариантов в древних сказаниях были Четьи-Минеи святителя Дмитрия Ростовского.

В период от Татищева до Соловьева в прп. Сергии видели «святого старца, который, отвергнув мир, еще любил Россию» (Карамзин Н.М. История Государства Российского. М. 1993 т. 5 с. 38). Первый же кто, решился рассматривать прп. Сергия как действующее лицо процессов становления Московской Руси, был С.М. Соловьев. В своей Истории он дал такую оценку роли и места Преподобного в этом процессе: «… одним словом, служил всем, как раб купленный. И это-то смиренное служение прославило Сергия по всем областям русским и дало ему ту великую нравственную силу, то значение, с каким мы уже встречали его в политических событиях княжения Дмитрия Донского; здесь мы видели Сергия грозным послом для Нижнего Новгорода, не повинующегося воле московского князя, тихим примирителем последнего с озлобленным Олегом Рязанским, твердым увещевателем в битве с полками Мамаевыми» (Соловьев С.М. История России с древнейших времен. М. 1963 Кн. 2 с. 597).

В 1880 и 1892 годах праздновались два пятисотлетних юбилея – Куликовской битвы и преставления Преподобного Сергия. В актовом зале Московской Духовной Академии В.О. Ключевский произнес свою знаменитую речь «Значение Преподобного Сергия для русского народа и государства». В своей речи Ключевский отмечает вневременной масштаб Сергия, его выход за рамки времени исторического и подчеркивает его причастность времени национально-духовному.

В дореволюционной исторической науке прп. Сергием и его временем наиболее серьезно занимались архимандрит Леонид Кавелин в его «Житии пр. Сергия…» и Е.Е. Голубинский. В первой части труда о Сергии и Троицкой Лавре Е.Е. Голубинский попытался создать биографическую канву жизни Сергия Радонежского, используя и сопоставляя данные агиографической литературы разных времен и летописных сводов.

Проделанную впервые Е.Е. Голубинским работу  по сверке разночтений в житиях пр. Сергия продолжил современный историк Б.М. Клосс; в книге «Житие Сергия Радонежского» он мастерски, с математической точностью восстановил датировку жизни Преподобного Сергия.

Писали о Сергии Радонежском и в русской эмиграции. Самыми важными работами о святом Сергии бесспорно являются «Святые Древней Руси» Г. Федотова и «Преподобный Сергий Радонежский» Б. Зайцева.

Преп. Сергий, в миру Варфоломей, был вторым сыном Кирилла и Марии, боярского рода из Ростовской области. Родился он в 1322 году по одним источникам 3 мая(1), по другим между 29 и 31 маем.(2) Отроку Варфоломею трудно давалась грамота. Он просит помощи от Бога. Чудесным образом ему даруется разумение писаний. Как и избранному народу все дается непосредственно от Бога, так и избранникам Божиим дается все непосредственно из руки Божией. Еще не исполнилось ему и двенадцати лет, когда стал он очень строго поститься: в среду и пяток не вкушал ничего, а в остальные дни недели питался хлебом и водой. Многие ночи уже тогда проводил без сна в молитве и бдении. С родителями и братьями Стефаном и Петром жили они тогда в селе под Ростовом. Из-за частых  вынужденных отъездов с ростовским князем в орду и голодных неурожайных лет, некогда богатый боярин Кирилл в старости обнищал. Тогда же московский князь Иван Данилович Калита стал Великим Князем, включив в 1328 г. Ростовское княжество в свой удел. Не выдержав насилия московских вельмож, Кирилл в начале 1334 г. Вместе с семьей переселяется в Радонеж, в удел Андрея Ивановича – младшего сына Великого князя.

В отличие от братьев Стефана и Петра, которые были женаты, молодой Варфоломей с младых ногтей жаждал монашества. И после смерти родителей он уходит в лесные дебри, где основывает пустынную обитель. Конгениальный древним подвижникам, внутренне родственный им, он проходит классический путь аскезы чрез внешние подвиги к высшим духовным состояниям, параллельно приобщаясь к обширной книжной культуре, в которой описан весь теоретический и практический опыт, накопленный византийской церковной мыслью в предыдущие столетья. В этом проявляется еще одна иконическая характеристика жития преп. Сергия – соответствие византийским агиографическим образцам. Всякий святой, согласно этим житийным канонам, проходит в начале своей духовной жизни искус пустыннического жития. Искушения Христа в пустыне являлись прообразом подобного типа поведения, описанного почти во всех известных рассказах о жизни древневизантийских подвижников. В этом смысле путь преп. Сергия не представляет собой нечто принципиально новое, но продолжает традицию воссиявших прежде него древних святых.

После искуса следовал период общественного служения Спасителя, другими словами просветительская миссия или проповедь. Так же и опыт подвижника, полученный им в период созерцания Божественного Света в пустынножительстве должен быть передан людям, способным этот опыт воспринять.

Преподобный Сергий был вдохновителем и насадителем на Руси созерцательного подвига. Троицкий монастырь дал от себя 50 обителей, давших, в свою очередь 40 других. Иеромонах Никон в «житии» указывает на 100 имен преподобных, происшедших от монастыря преп. Сергия. Это была духовная школа, давшая расцвет созерцательного подвига во всей северо-восточной части России. Не стоит рассматривать закладку новых монастырей как некую духовную программу Преподобного. Более всего  заботило подвижника древнее иноческое правило: блюди себя самого и вокруг тебя спасутся тысячи. Огнь духовного углубленного познания Бога, разжигал сердца других тонко чувствующих душ, которые, получив искру божественного пламени, формировали вокруг себя монашеские общины, людей всецело посвятивших себя Богопознанию.

Итак, похоронив родителей, Варфоломей и овдовевший брат его Стефан уходят в непроходимые леса. Здесь созидают они себе примитивное жилище и бревенчатую «церковицу.» Они просят у митрополита Феогноста благословения на ее освящение во имя Живоначальной Троицы. Митрополит присылает для этой цели священников, св. антиминс и все потребное. Теперь монастырь Святой Троицы имеет все для полнокровной церковной жизни, но жизнь эта по-прежнему остается крайне тяжелой и неустроенной в бытовом смысле. Стефан не вынес тяжести отшельнической жизни и через некоторое время ушел в Москву в Богоявленский монастырь. Варфоломей остался один.

Аскетические творения говорят, что удел безмолвников есть удел не всех, а лишь тех, кого благодать Божия призывает на это. Таким подвижникам даются неизреченные утешения, поддерживающие их в условиях сверхчеловеческих трудностей. Для того чтобы вступить на этот путь и шествовать по нему безбедно, нужно предварительно достигнуть бесстрастия. Каким путем шел и дошел до такого высокого состояния юный Варфоломей, живя еще в доме своих родителей? Читал ли он святоотеческие творения? Аскетическая литература существовала на Руси с ранних времен. Или был он научен словесно? Об этом можно говорить лишь гадательно. Но одно несомненно, преп. Сергий принадлежал к тем цельным натурам, избранникам Божиим, которые всецело устремляются с самого начала своей сознательной жизни к Богу. Им, сохранившим незапятнанной сердечную чистоту с детства, открываются непосредственно духовные пути. Знакомство же с аскетической литературой, или с преуспевшими подвижниками, могло еще более обогатить и умудрить благодатного юношу.

Итак, он живет пустынником в безмолвии один и выносит все трудности, связанные с этим подвигом. Обыкновенный человек на его месте повредился бы умом, или погиб от хищных зверей, а, вернее всего, расстался бы с отшельнической жизнью, как это сделал Стефан. Но инок Сергий начал свою монашескую жизнь уже в состоянии святости, и дальнейшая его жизнь — это ее развитие и ее рост. Он, «как бы орел какой, который, расправив легкие крылья, возлетает по воздуху в высоту», по выражению Епифания Премудрого.

«Пребывшу ему в пустыне единому единствовавшу или две лете, или боле, или меньши, Бог весть», по словам того же Епифания, начали вокруг преподобного собираться монахи, и мало-помалу образовалась небольшая общинка поначалу в 12 человек. Сам преподобный, уже постриженный с именем Сергия, был тринадцатым. Обитель терпела во всем лишение: не было припасов для питания братии. «Иногда не было вина, чтобы совершить литургию, не было ладану, чем бы покадить, часто не было воску, из чего бы сделать свечу, и они, за неимением свеч, совершали по ночам утреню при свете березовой, или сосновой лучины. Ею светили себе канонархи и чтецы, читавшие по книгам. Так совершали они свои ночные службы».

Каким же образом складывалась жизнь, и каковы были взаимоотношения в Троицком монастыре?

Сведения очень скудны, однако в них можно уловить то, что относится к старчеству. Так, о духовничестве в Троицком монастыре у проф. Смирнова мы читаем: «в монастыре преп. Сергия духовником братства был сначала игумен — сам великий подвижник. Уговаривая принять игуменство, братия заявляла: «Зело желаем того, дабы ты игумен и наставник душам и телом нашим, да быхом от тебе прощение, и благословение, и молитву по вся дни приимали, видели тебе по вся дни совершающа святую литургию, да быхом колиждо от честную руку твоею причащались Пречистых Тайн». Таким образом, Троицкая братия выбирала в лице преп. Сергия не только игумена, но и духовника, и он был первое время духовным отцом всех подчиненных ему иноков».

Похвальное слово Епифания Премудрого выявляет характерные свойства учителя-старца в преп. Сергии: «Истинный руководитель, неложный учитель, добрый пастырь, непрелестный наставник, духовный правитель, добрый наказатель, истинный кормчий»… «для иноческого чина, — как бы лествицей, возводящей на высоту небесную»… «Которые были очевидцами и слугами этого великого и святого Старца, — его ученики и таинники, или лучше, послушники… не нуждаются в этом нашем плохом писании»… Относительно мирян Епифаний говорит, что «по всему этому он для всех притекающих к нему был как бы источником благопотребным… Многие приходили к нему, не только ближние, но и издалече, из дальних городов и стран, чтобы только взглянуть на него и услышать от него слово, и все получали великую пользу и спасение души от назидательных его дел… Многих он научил своим душеспасительным словом и заставил их обратиться с покаянием к Богу… «для грешников — верный поручитель»….

Преп. Сергий был старцем не только для подчиненных ему иноков и мирян. Происходит и нечто более удивительное: к нему притекают за словом назидания уже умудренные долголетним опытом созерцательные подвижники, как Сергий Муромский, прибывший с Афона, Евфимий Суздальский, Дмитрий Прилуцкий, Стефан Махрищеский и др. (Они именуются «Сергиевыми собеседниками»). Эти собеседники показывают нам величие того духовного образа, каким Сергий являлся в глазах своих современников, будучи учителем учителей и наставником наставников…

«Может ли быть, чтобы в сих дальних и недавно обращенных к свету Христову странах, воссиял такой светильник, которому подивились бы и наши древние отцы»? — воскликнул, усомнившийся греческий епископ, за свое сомнение наказанный слепотой и вслед за этим исцеленный самим преподобным. И воистину духовный облик преп. Сергия достигает той несказанной красоты, какой могли бы дивиться и древние отцы.

Известно чудесное видение преп. Сергия, когда темнота ночи вдруг озарилась ярким светом, и преподобный, выйдя в сени, увидел бесконечную стаю пролетающих птиц, и был ему голос: «Сергий, Господь внял молитве твоей, как видишь этих птиц, так умножится число учеников твоих по тебе, и не оскудеют последующие стопам твоим». В конце жизни преп. Сергию было дано лицезреть явление Богоматери. Это было в 1388 г., за 4 года до его кончины. В его житии также находим пример явления того Божественного света, который Григорий Палама именует «Божественными энергиями», «лучами Божества», и о которых св. Макарий Египетский говорит, что «Ангелы и служебные духи приобщаются свету этого огня». Можно вспомнить о том видении, когда Исаакий-молчальник, пораженный ужасом, увидел, что преподобному сослужит дивной красоты блистающий юноша, и нисходит огонь на Святую Чашу, разливаясь по всему престолу и окружающий со всех сторон священнодействующего Сергия.

Такие явления характерны для подвижников восточной аскезы, прошедших сначала путь внешних подвигов (праксис) и, как плода таковых, достигших созерцания (Феория). И, как говорит Палама: «Отделяясь от материального, в котором он (подвижник) сначала проходит известный ему путь… он идет к истине неизреченною силою Духа, духовным неизреченным восприятием он слышит неизреченные глаголы и видит несозерцаемое и уже здесь, на земле, есть и становится чудо». О подобных тайнах и глубинах внутренней подвижнической жизни, надо полагать, и приходили совещаться к Сергию его святые собеседники. Но духовные постижения не являются уделом большинства, а доступны лишь немногим избранным. По этой причине просветительская деятельность, обращенная ко всей многочисленной пастве сужается до пределов педагогики, предполагающей значительно меньшее количество избранных учеников. Таким был юный монах Кирилл, будущий основатель Белозерского монастыря. И потому Сергий, приходя в Симоново, спешит к нему на хлебную, где было его послушание, и наставляет его часами, оставляя в стороне других… И Сергиевы заветы через Кирилла перешли к последующему подвижничеству, всего северо-востока России, — «Северной Фиваиды». Среди личных учеников преп. Сергия были два особенно ярких примера созерцательного подвижничества: это Сильвестр и Павел Обнорские. В монастыре Павла Обнорского, остался письменный памятник, как доказательство, подтверждающее только что нами сказанное. «Осталось, — говорит Смолич, — из его Павлова монастыря замечательное учительное писание о руководстве молодых монахов, которое дает понятие о монастырском быте. Хотя это писание в основе посвящено внешней аскезе, тем не менее находим мы в нем основные черты внутренней аскезы: встречаются такие понятия, как «духовная молитва», «собранность духа», «молчание». Все эти термины служат признаком школы восточной аскезы.

Не будем забывать, что с середины XIV в. начинается резкий подъем количества святых. А именно с этого момента начинается новое Византийское влияние на русскую культуру. Оно продолжалось сто лет и замечательным образом обогатило русскую литературу новыми переводами с греческого языка на славянский. Среди этой литературы велик процент «аскетических» сочинений таких авторов как Иоанн Синайский, названный по своей книге  Лествичником, авва Дорофей, Исаак Сирин, Симеон Новый Богослов, Григорий Синаит. Их книги, научающие борьбе со страстями, сделались келейным чтением монахов-исихастов как в Византии, так и на Руси. Увеличение количества святых на Руси с середины XIV века – это резкое увеличение числа читателей этих книг считает Гелиан Прохоров. (Гелиан Прохоров, Ortodox  keresztenysegeskultura, Szombathely 2000, PG. 7)

Итак, с середины, особенно с конца XIV в., начинается — или возобновляется — сильное греческое влияние на северную Русь. Так еще при жизни преп. Сергия в одном из ростовских монастырей изучались греческие рукописи, митр. Алексий переводил им исправленное евангелие с греческого подлинника. Сам преп. Сергий принимал у себя в обители греческого епископа и получил грамоты от Константинопольского патриарха. Одним из учеников преп. Сергия был тезоименитый ему Сергий Муромский, по преданию, пришелец с Афонской горы, и есть основания отождествлять ученика преп. Сергия Радонежского Афанасия, Серпуховского игумена, с тем Афанасием Русином, который списал на Афоне, в 1431 г. «под крылием св. Григория Паламы», сборник житий для Троицы Сергия. Библиотека Троицкой лавры хранит древнейшие славянские списки Григория Синаита XIV и XV веков. В XV же веке там были списаны и сочинения Симеона Нового Богослова. Все это еще не устанавливает прямых влияний Греции на религиозность преп. Сергия. Но пути духовных влияний таинственны и не исчерпываются прямым учительством и подражанием. Поразительны не раз встречающиеся в истории соответствия, — единовременно и, по-видимому, независимо возникающие в разных частях земного шара духовные и культурные течения, созвучные друг другу. Георгий Федотов видит параллелизм в мистических опытах Сергия и практике исихастов Византии:

«… Сегодня я хотел бы указать на связь не богословия, а духовной жизни преп.Сергия с современным ему мистическим движением на православном Востоке. Это известное движение исихастов, практиков «умного делания» или умной молитвы, идущее от св. Григория Синаита о середины 14-го столетия./111/
… пути духовных влияний таинственны и не исчерпываются прямым учительством и подражанием. Поразительны не раз встречающиеся в истории соответствия, единовременно и, по-видимому, независимо возникающие в разных частях земного шара духовные и культурные течения, созвучные друг другу. В свете мистической традиции, которая утверждается среди учеников преп.Сергия, его собственный мистический опыт, озаряемый для нас лишь видениями (можно сопоставить светоносные видения Сергия с Фаворским светом исихастов) приобретает для нас большую определенность».(Георгий Федотов, Святые древней Руси, гл 8).

Русь XIV и XV веков определенно проходит под знаком Византии: ее влияния, возрождения монашества, созерцательного подвига. Она черпает духовные силы и воодушевление в общении с Востоком. В этом процессе взаимовлияния преп. Сергию Радонежскому, безусловно, принадлежит главная определяющая роль. Личным примером своей подвижнической жизни ему удалось вдохновить русских людей и обратить их внимание к истокам духовности, высоким образцам византийского молитвенного опыта, память о которых так сильно ослабла в предшествующий исторический период. (Об этом красноречиво говорит малое количество святых на Руси до появления на исторической арене преп. Сергия. И мощный всплеск русской святости в последующий период, вплоть до XVII века). Безусловно, преп. Сергию удалось обогатить этот общеправославный опыт, накопленный Византией национальными русскими чертами – добротой и мягкостью характера, терпеливой любовью к окружающему миру.

Согласно христианским представлениям, святость есть осуществление полноты возможностей, данных человеку Богом. Призыв к совершенству Евангелия, —  «будьте совершенны, как совершенен Отец ваш Небесный « (Мф., 5, 48) – есть призыв именно к святости. Но не следует забывать, что святой, являясь по необходимости общецерковным (соборным) идеалом, несет в себе национальные черты религиозности. Тем самым исследование феномена святости дает перспективные возможности для изучения как русской, так и иной  духовности в ее становлении. Это позволяет нам говорить о преп. Сергии как о родоначальнике русской духовности. Но при этом следует твердо помнить, что национальное в православной духовности составляет лишь внешний колорит неизменной сущности предмета.

Следует отметить, что в современной литературе существует несколько способов интерпретации святости и ее носителя. Прежде всего, историческое описание его образа как реально существовавшей личности, которая предвосхитила все лучшее, и посвятила свою жизнь нравственному самосовершенствованию. Благодаря подвигам, дело святого из факта истории становится практической заповедью, «тем, что мы привыкли называть идеалом» (Ключевский В.О. «Значение прп. Сергия для русского народа и гос-ва» М. 1990 с 64-65.). Духовное влияние святого, его имя становятся символом причастности всех, идущих путем совершенствования, к его миросозерцанию и подвигу, в деле устроения собственной жизни, сплочения народа и упрочения государственного порядка. (там же). Правда при таком подходе содержательность христианского символа святости элиминируется и святой выступает в несвойственной ему функции национально-государственной эмблемы.

Другая крайность в интерпретации предполагает почти полный отрыв ее носителя от земных корней. Нивелируется этническая и индивидуальная особенности личности святого. Нам бы хотелось избежать этих крайностей и предположить, что если в православной Руси существовал культ святости, а в этом единодушны все исследователи, то можно предположить, что жизнь и деятельность святого, как гражданина неба и сына своего народа,  были посвящены осуществлению определенных культурно-творческих задач общечеловеческого значения и повышению духовного уровня конкретного этноса.

Не только книжные памятники подтверждают справедливость предположения, что духовные ориентиры Древней Руси времен Сергия Радонежского абсолютно совпадали с Византийскими духовными идеалами. Но и другие формы церковного искусства свидетельствуют о том же. Чрезвычайно интересны результаты исследования творчества русского изографа прп. Андрея Рублева, жившего в XIV в. Духовный опыт св. Сергия Радонежского явился предтечей русской иконописной традиции и заложен как богословское основание творчества этого известного русского иконописца. Таким образом, его икона Пресвятой Троицы, написанная «в похвалу Сергию Радонежскому», является еще одним источником, позволяющим сделать ряд предположений о сущности учения преп. Сергия, касательно лиц Святой Троицы и Их деянии в деле спасения человека. Свидетельства Рублевской иконы зафиксированы не богословскими понятиями, а иконописными образами, что представляет дополнительный интерес для исследователя церковной педагогики, поскольку воспитание человека в церкви с помощью изобразительных средств широко применялся в древности как педагогический метод.

Как известно, Андрей Рублев трудился в 1405 году в Москве вместе с Феофаном Греком. Очевидно, он учился у знаменитого византийского мастера. От мистики и экспрессии его новгородских фресок Рублев не взял ничего. Но перенял у него тот классический византийский стиль (скульптурную правильность объемов, постепенность моделировки), который Феофан использовал при создании своих московских творений. Вот что пишет по этому поводу проф. Попова О.С. «Рублев должен был в Москве видеть фрески Успенского собора, выполненные костантинопольскими художниками в 1344 г. , приглашенные митрополитом Феогностом (Жидков Г.В. Московская живопись середины XIV века. М 1980. 16-17). Скорее всего, по своему типу они восходили к палеологовскому классицизму. Прибавим к этому несомненному опыту Рублева византийские фрески в соборах Владимира, где он был: оба цикла – идеального комниновского стиля.

Все это – классические истоки искусства Рублева… Эти возможности: и русский идеал образа XIV в., и классическую византийскую основу Рублев соединил, создав свой вариант стиля… Видимо, Богом было дано, чтобы идеалы и преподобного Сергия Радонежского, и всей обширной русской духовной среды нашли  в искусстве Рублева совершенно адекватное, точное и одновременно художественно гениальное  воплощение» (Попова О.С.  Русские иконы эпохи Сергия Радонежского…ДБ СПб 1998, с 34). Интересен и вывод к которому приходит проф. Попова в своем исследовании: «Итак, на протяжении XIV в. В Византии монашеский идеал все больше и больше воспринимался как главный ориентир в жизни. Он заметен уже в первой трети века, во времена так называемого палеологовского ренессанса (MeyendorffJ. SpiritualTrendsinByzantiuminthelateThirteenthandEarlyFourteenthCenturies\ TheKariyeDjami. Princeton, 1975. Vol. 4. p 93-106). Он становится еще более важным в середине века и доминирует во второй его половине и в конце. В этот же последний период монашеский идеал стал популярен и на Руси. В поздневизантийскую эпоху это был общий для всего православного мира путь и, если угодно, судьба.

В атмосфере этой общевизантийской монашеской жизни и аскезы, связанной с широчайшим распространением идей исихазма, вырастает фигура св. Сергия Радонежского, а затем – и его учеников, определяются и пути движения по Руси русского монашества. Процесс этот прекрасно описан Г.П. Федотовым. Только почему-то не подчеркивается им, что процесс расцвета монашества был общевизантийским, общеправославным. Для нас сейчас это очевидно». (там же с. 36)

Преп. Андрей Рублев принадлежал к эпохе расцвета исихазма, что и отразилось всецело в его живописи. Он был достойным учеником и послушником преп. Никона Радонежского, который «повелел при себе образ написать Пресвятой Троицы в похвалу отцу своему св. Сергию Чудотворцу». О духовности преп. Андрея и его спостника и учителя Даниила Черного пишет преп. Иосиф Волоцкий: «Чудные они и пресловущие иконописцы Даниил и ученик его Ондрей, всегда ум и мысль возносили к невещественному и Божественному свету… Сего ради Владыка Христос тех прославил в конечный час смертный». Оба они преставились и погребены в 1430 году в Андрониковском монастыре, где они расписывали церковь.

И в заключение темы еще одно интересное мнение о творчестве Рублева: «Отличие Рублева от мастеров Болотова — Спаса Преображения не только в том, что последние были связаны с Новгородской школой, в то время как творчество Рублева сложилось в недрах Московской школы, оформившейся под воздействием царьградского искусства XIV века, в период политического подъема Москвы. Своеобразие и значение Рублева в том, что, явившись подлинным классиком древнерусской национальной живописи, он с небывалой до того времени силой, воплотил в своем творчестве черты национального художественного гения»… «Рублев чужд миру трагического. Его творчество лишено какой бы то ни было внутренней дисгармонии, вполне явственной подчас в памятниках западно-европейской готики, Подлинную манеру его искусства составляют классическая ясность и гармония. Через Византийскую живопись, в которой никогда не иссякали античные мотивы, Рублев глубоко и с большой творческой мудростью проникает в сущность эстетического идеала древней Эллады. Отталкиваясь от беспокойного, резко индивидуализированного стиля Феофана Грека (в которой ряд исследователей, без достаточного для того основания хотел видеть учителя Рублева), он населяет свои произведения идеальными образами, черты которых в значительной мере подсказаны ему многовековой историей византийской живописи»… «Религия Рублева была религией одухотворенной любви, что сближает великого русского мастера с религиозными исканиями итальянской готики, вдохновлявшихся идеями Франциска Ассизского… Духом гармоничного прозрачного лиризма овеяна «Троица». Фигуры ангелов не застыли в иератическом величественном бесстрастии, они интимно и с подлинным чувством склоняют голову набок, ведя между собою «священную беседу». Их внутреннее лирическое движение подчеркнуто кругообразным движением композиции, плавным ритмом певучих линий и контуров… Подчиняя свои «чистые, звонкие и сильные» краски гармонизирующему началу, Рублев возвышается до редкого тонального совершенства, возможного лишь на ступени подлинно великого искусства. В ряду мастеров старорусской живописи Рублев был, быть может, самым классическим, что оправдывает его сближение не только с живописцами умбрийской и сиенской школ, но и с Перуджино, Джорджоне и Рафаэлем… Его творчество отражает тот новый этап в развитии национальной культуры Древней Руси, который последовал за Куликовской битвой, завершившейся решительной победой русского народа над полчищами монгольских завоевателей. В лице Рублева русский народ вновь выходил на арену мировой культуры, неся с собой неисчерпаемый запас творческих сил и возможностей. В этом смысле Рублев — глубоко народный художник. После «Слова о полку Игореве» его творчество — величайшее явление в истории древнерусского искусства. Его художественная мощь и самобытность, его величавое мироощущение в конечном счете отражают в формах сакрального искусства интенсивный подъем народно-национальных сил Древней Руси».

То, что сделал прп. Андрей Рублев в области церковного изобразительного искусства, соединив в своей иконе классический византийский иконописный стиль с русской природной нюансировкой рисунка и цвета, тоже самое осуществил прп. Сергий Радонежский в области невидимых духовных реалий. Соединив в единую систему классическую духовную традицию Византии в области мистического и молитвенного опыта (исихии) и природные качества русского житейского идеала он, по сути, русифицировал христианское учение и практику.

Возможность комментирования заблокирована.