Творчество человека и человеческая культура

Творчество человека по отношению к Богу

В античной философии существовало достаточно разработанное знание о центральном положении человека, которое она выражала понятием «микрокосм». У стоиков, например, превосходство человека выражено в убеждении, что человек объемлет космос и придает ему силы, ибо «человек — малый космос, а космос — большой человек». Идея микрокосма вновь появляется у Святых отцов, но у них она решительно перерастает всякую имманентность (принадлежность этому миру). «Нет ничего удивительного в том, — говорит святой Григорий Нисский, — что человек есть образ и подобие вселенной, ибо земля преходит, небеса меняются и все их содержимое столь же эфемерно, как и содержащее». И «те, кто думали возвысить человеческую природу этим велеречивым наименованием (микрокосм) не заметили, что одновременно наградили человека качествами, свойственными комарам и мышам30».

Подлинное величие человека не в его бесспорном родстве со вселенной, а в его причастности Божественной полноте, в скрытой в нем тайне «образа» и «подобия».

«Я — земля и потому привязан к земной жизни, — пишет св. Григорий Богослов, — но я так же и Божественная частица, и потому ношу в сердце желание будущей жизни31».

Человек, как и Бог, существо личное, ипостасное, а не слепая природа. В этом характер Божественного образа в нем.

Человек, наделенный естественной волей (к добру), которая есть ничто иное, как естественная свобода, совпадающая с божественной волей и ведущая к Добру, был призван воссоединить в себе весь мир. Его назначение состояло в том, чтобы найти в этом мире Бога, дабы через человека мир мог вновь обрести своего Творца, вернуться к своему божественному Прототипу. Человек должен обожиться, а мир очеловечившись, тоже достигнет Божественности.

Абсолютно личностный характер отношений человека к личному Богу «персонализирует» мир. Уже не человек спасается растворением во вселенной, а вселенная человеком, потому что человек есть ипостась всего космоса, который причастен его природе. Мир следует за человеком, потому что он есть как бы природа человека: его можно было бы назвать «антропосфера». И земля обретает свой личностный ипостасный смысл в человеке. Человек для вселенной есть упование и надежда соединения с Богом, но в нем также — опасность поражения и утраты.

Итак, мы ответственны за мир, мы — то слово, тот логос, в котором он высказывается и только от нас зависит — богохульствует он или молится. Только через нас космос, как продолжение нашего тела может воспринять благодать. Ведь не только душа, но и тело человека создано по образу Божию.

Творчество человека относительно мира

Почему Бог создал человека свободным и ответственным? Именно потому, что Он хотел призвать его к величайшему дару — обожению, то есть к тому, чтобы человек в своем бесконечном устремлении к бесконечному Богу, становился по благодати тем, что есть Бог по Своей природе. И этот зов Благой Бесконечности требует свободного ответа. Бог хочет, чтобы порыв этот был порывом любви. Соединение без любви есть механическое действие, а любовь предполагает свободу, возможность выбора и отказа.

Существует, конечно, и безличная любовь, слепое тяготение, желание, рабство природной силе. Но в таком случае человек был бы животным, привязанным к Богу каким-то темным влечением, наподобие сексуальной аномалии.

Чтобы быть тем, кем должен быть любящий Бога, нужно допустить возможность отказа, бунта, революции — отрицания. Только свобода выбора придает смысл согласию. Любовь, которой хочет Бог, это не физическое намагничивание, но взаимная живая напряженность противоположностей, наподобие напряженности интересного диалога. Наша свобода — это свобода от Бога, свобода есть печать нашей причастности Божеству, совершеннейшее создание Бога, шедевр Творца. Задача нашего творчества — воспитание личной свободы, чтобы она выбирала благое и подлинно полезное.

«Истинность человека, — как пишет В.Н. Лосский, — пребывает вне всякой обусловленности (темперамента, характера, социальной обстановки, наследственности и т.д.) и его достоинство — в возможности освободиться от своей природы: не для того чтобы её уничтожить или предоставить самой себе (как античный или восточный мудрец), а для того чтобы преобразить её в Боге».32

«Цель свободы, — говорит Григорий Богослов, — в том, чтобы добро действительно принадлежало тому, кто его избирает. Чтобы природа человеческая в её сопричастности Божеству была принята человеком свободно и осознанно, чтобы человек с благодарностью распоряжался жизнью и вселенной как добрым даром Божественной любви33». Однако человек пренебрег своим высоким призванием и злоупотребил своей свободой, что и послужило причиной грехопадения. Грехопадение в этом случае, совершается не на уровне творения, как мыслил об этом Ориген, а на уровне движения — действия, энергии, воли. Оно понимается как некое злонамеренное вмешательство, как обман, нарушивший гармонию всего творения. Прекрасный Божий мир распался на части, в него вошли смерть, противоречие, вражда и тьма. Но, несмотря на это, целью мироздания по-прежнему является всеобщее единство и гармония, которые должен восстановить человек, теперь уже с помощью Бога, в своем деятельном творческом движении. Это единство воскресает в воплощении Христа, в котором нетварная природа ипостасно соединилась с тварью. В Боговоплощении Логос, божественный принцип мирового Разума, становится в центре творения, в центре мировой истории. В Нем снова примиряются Творец и тварь, небеса и земля, рай и мир, дух и материя, мужчина и женщина.

Возникает ряд вопросов и проблем, связанных с происхождением греха. Любое восстание, любой грех всегда носит личностный характер. Греха вообще не существует вне личности, вне ипостаси. Откуда же взялась эта личность, вызвавшая нарушение гармонии, отклонение с пути истинного, чудовищную катастрофу? Что произошло с естественной волей этой личности? Грех всегда некоторым образом «талантлив» и «привлекателен», потому что личностен. Невозможно грешить вообще, грех требует полного участия индивидуальности и самобытности, поэтому всякий грех в чем-то уникален и неповторим. Чтобы исправить последствия греха, необходимо точно такое же индивидуальное, глубоко личностное покаяние.

Для примера достаточно вспомнить современную культурную ситуацию: как разнообразен, как притягателен грех в современных творческих интерпретациях, и как вяло и неинтересно представлена добродетель. К великому сожалению логика греха становится все более и более свойственна современному рациональному сознанию. Почему же такая неравнозначность? Неужели дьявол сильнее Бога? Да не будет! Причина в том, что добродетель, имея иную логику, сегодня не понятна художникам (несвойственна большинству из них), или основательно ими забыта, потеряна как чистота сердца, как покаянное мировосприятие, что составляло главную ценность христианского искусства. Ведь глубина личности — это не бездна низости.

«В злохудожную душу не внидет Премудрость», — говорит Писание в противовес фрейдовской позиции «компенсации вытесненных влечений», свидетельствуя о не сводимости творческой личности к сексуальным, агрессивным и другим биологическим влечениям. Древние греки считали, что недостатки людей исправляются путем очищения; от физического уродства очищает гимнастика, от болезней медицина, от нравственных же недостатков культура. А культура, по утверждению Ю.М. Лотмана, есть ни что иное, как система ограничений и запретов. Искусство гармонизирует душу человека, упорядочивает её путем наложения пределов — определяет жизнь человека. Красота исцеляет душу человека, наполняет её желанием измениться к лучшему. По всей видимости, переживание трагического действия приводит не к «разрядке» нервной энергии, не к «погашению» и «уничтожению» аффектов, а к их преобразованию. Так катарсис античной трагедии прообразует христианское покаяние, метания (греч. Metania — покаяние) — преображенное сознание.

Добровольное подчинение своего ума злому духу неизбежно порабощает и волю человека, пронизывает её злом, и дух зла часто пользуется волей человека как своим орудием. Вследствие этого все творчество зла сконцентрировано вокруг себя самого. Ни что иное так сильно не порабощает человеческую личность в солипсическом эгоизме как сатанизированное своеволие человека. А дьявол по сути своей природы не что иное, как совершенный солипсический эгоизм. Достоевский специально подчеркнул в «Братьях Карамазовых» неспособность дьявола к воплощению, т.е. невозможность выхода его из узкого и смрадного кокона эгоизма, и, как следствие, невозможность воплощения в жертвенном подвиге любви. Поскольку корень греха или грех в своей метафизической сущности лежит в настойчивом утверждении: Я=Я.

Грех состоит в нежелании выйти из состояния самотождества, из равенства «я=я», или точнее «Я!» с заглавной буквы. Отвержение Бога, утверждение себя, и только себя, своего права жить, хотя бы за счет другого, отказ от терпеливого отношения ко всему окружающему, то есть самообожествление — и есть коренной грех или корень всех грехов. Иными словами, грех есть та сила превозношения себя как себя, которая делает личность «самоистуканом», идолом для себя самого, единственной для себя реальностью. Человек способен говорить лишь о себе, о своих удачах и сложностях, проблемах и достижениях.

Грех есть то, что закрывает от «Я» всю реальность, ибо видеть реальность — это значит выйти из своего эго и встретиться с другим «Я», то есть полюбить не — Я. Отсюда грех есть то средостение, которое личность воздвигает между собою и реальностью. Грех есть непрозрачность — мрак, мгла, тьма. Почему и говорится «тьма ослепила ему очи» (1Ин. 2:11). Грех в своем беспримесном, предельном развитии — это геенна, внешняя тьма кромешная, беспросветность, мрак… Ад — это то место, или то состояние, где нет видимости, которое лишено видимости. Ад — место, которое не видно, и в котором не видно ничего.

Существует тайный метод дьявольского внедрения в область человеческой деятельности. Этот метод виртуозно совершенен: дьявольская сила таинственно растекается по человеческому существу, пропитывая собой ткани души, постепенно овладевает психическими силами человека. И, в конце концов, человек неосознанно ощущает эту энергию, как часть своей собственной, как суть своего самосознания. Когда он думает, ощущает и действует, эта сила участвует в его мыслях, в его чувствах и во всей его деятельности, хотя он самоуверенно считает себя независимым, автономным, самостоятельным и самобытным. Всю свою ужасную силу дьявол использует с художественным совершенством, чтобы незаметным образом сродниться с разумом, совестью и чувством человека.

Ответ на этот вопрос в системе взглядов христианской богословской науки определяется разграничением воли естественной и воли гномической. Разграничение это основано на свободе разумной твари — свободе, понимаемой не обязательно как выбор между добром и злом, но как выбор пути реализации своей естественной воли.

«Создавая разумную и духовную природу, Бог, в Своей несравненной благодати, сообщил ей четыре божественных свойства, с помощью которых Он хранит, оберегает и поддерживает все существующее:

бытие,

приснобытие,

добро,

мудрость.

Из этих даров первые два принадлежат сущности: два других, добро и мудрость, находящиеся в зависимости от свободного выбора, обеспечивают возможность твари посредством участия стать тем, чем Он Сам является в Своей сущности. Поэтому и говорится, что тварь создана «по образу и подобию Божию»: во-первых, по образу Его бытия, в силу самого факта своего бытия, во-вторых, по образу Его приснобытия, в силу того, что тварь хотя и имеет начало, но не имеет конца: затем по подобию, будучи создана доброю Тем, кто добр, и мудрою Тем, кто мудр, тем самым уподобляясь по благодати Тому, кто добр и мудр по природе. Следовательно, всякая разумная тварь является образом Божиим, но Его подобием являются лишь те, кто добр и мудр». (Максим Исповедник).34

Мы, таким образом, по природе обладаем естественной волей, реализация которой зависит от нашего выбора, осуществляемого гномической волей (от греч. γνώμη — воля, по своему собственному побуждению). Гномическая воля не является свойством природы, а составляет принадлежность личности. Именно она, поскольку мы живем в падшем мире, заставляет нас страдать и колебаться в выборе между добром и злом, а потому мучиться в сомнениях по поводу правильности сделанного выбора. Адам в раю обладал естественной волей и ел от древа жизни. Гномическая воля была в нем лишь потенцией. Когда он отведал от древа познания добра и зла, его естественная воля стала гномической. У Христа не было гномической воли в принципе, была лишь естественная человеческая воля.

Истинная человеческая свобода не связана, как нам может показаться, с автономной человеческой жизнью, с «самовластием человека», но отождествляется с «подлинно естественной ситуацией», естественность которой в том, что человек находится в зависимом общении с Богом. Когда же человек обособлен от Бога, он оказывается в рабстве у своих страстей, у самого себя и, в конечном счете, порабощенным сатаной. Когда человек следует своей природной воле, которая предполагает жизнь в Боге, соработничество Богу (Бог сотрудничает с человеком и человек сотрудничает с Богом), то человек тогда воистину свободен. Хотя у него всегда есть возможность избрать иной вариант отношений, и возможность этой альтернативы определяется не природой человека, а его личностью. У личности (Ипостаси) всегда есть свобода выбора. Выбор между гордой самостью и смиренным богоподобием.

«Прорыв, выход из своей самости человеку возможен лишь в творчестве. Творческое познание всегда Богостремительно, оно не может удовлетвориться дурной бесконечностью относительных истин — ему нужен абсолют. Лествица логосного восхождения неминуемо ведет к Богу» (И. Экономцев).35

Такое положение вещей предполагает двойное усилие со стороны человека:

Во-первых, — осмысление божественных откровений (богословское теоретическое усилие).

Во-вторых, — созидание себя самого и окружающего мира в соответствии с Божественным замыслом как произведения искусства (жизненный подвиг-практика).

В самом деле, истинное творчество есть созидание нового качества, не существовавшего до этого в природе. Оно не сводимо к другим качествам и не может возникнуть из количественных манипуляций. Это абсолютное прибавление к тому, что существует в мироздании. Это космическое действие, продолжение божественного творения мира.

Вершина Божьего творения — это личность. Личность способна по своему свободному выбору, пользуясь благодатью, стать Богом. Личность творит самое себя, продолжая начатый Богом процесс творчества. Личность — это существо абсолютно богоподобное. В самой способности стать богом, человек получает способность пасть до адской низости.

Творчество человека проявляется в создании моральных ценностей. Делать добро, накапливать его в ризнице духовных богатств, есть одно из проявлений творческого начала в человеке. Это — стремление к святости, поскольку Бог свят, и поскольку нам дано быть святыми. Раз Бог есть любовь, и раз Он из любви творит мир и промышляет о нем, то и приближение наше к Богу Творцу и к Богу Любви есть раскрытие в нас этого порыва творческой любви. Это творчество в сфере морального доброделания не надо, однако, понимать в смысле количественного накопления добрых дел, а как созидание вокруг себя и распространение атмосферы добра и любви, жертвенности и милосердия.

Учение исихазма о преображении человека, о созерцании божественного нетварного света, обожении — это, в сущности, учение о творческом процессе. Аскетика — есть высочайшее художественное творчество, материалом для которого является сам человек. Осмысляя себя самого как Дом Святой Троицы, человек способен преобразить свою падшую природу в соответствии с высшими канонами Красоты. Вспомним св. Василия Великого, учившего, что душа человека есть подобие неба, так как в ней обитает Господь; что уму человеческому назначено начальствовать над тем, что на земле; что в человеке заложено некое прирожденное стремление «семенной логос» и вожделение Прекрасного. В самом себе, в своем сердце найдет ищущий художник образ и идеал Красоты, если поселится в его очищенном сердце Премудрость Божия, София — Христос.36 Всякое же отступление от троичности губительно для творческого процесса, оно ведет либо к вырождению творчества в жалкое, сухое ремесленничество, либо к иконоборству и хлыстовству. Так, например, богомильство, утратившее образ Троичности, абсолютизировавшее Дух, оказалось совершенно бесплодным в истории человеческой цивилизации.

Творчество человека относительно себя самого

Ряд писателей и отцов Церкви усматривали образ Божий в способности творить и производить в разных областях духовной и материальной жизни. Человек получил некое послушание от Бога — продолжать дело Божьего творения на земле. Самоуглубляясь в свою внутреннюю жизнь человек ищет своего богоподобия, как отражения внутренней жизни Троицы, и пытается творчески преобразовать свою падшую реальность в соответствии с Божиим образом. Поэтому человек призывается богословствовать и творить себя самого, а вместе с собой и весь человеческий космос, сообразуясь с «символическим реализмом» Священного Писания и Святоотеческого наследия. Быть подобием Божиим — утверждают отцы — значит быть существом личным, то есть существом свободным и ответственным. Святитель Григорий Палама считал, что Бог воплотился дабы «почтить плоть и именно смертную плоть, чтобы высокомерные духи не смели считать и думать, что они честнее человека, и что они смогут обожиться вследствие своей бесплотности и кажущегося бессмертия».

Это высказывание наряду с апостольским: «тело — храм Святого Духа, живущего в нас», можно считать исключительным по высоте и может быть единственным в аскетике христианства гимном человечеству и плоти. Смелым и решительным протестом против тусклого и чахлого, докетического и монофизитского восприятия жизни и твари выглядит этот вдохновенный возглас из безмолвия афонской пустыни, с равноангельных высот монашеского подвига. Оно утверждает возможность осмысленного нравственного совершенствования и благословенность творчества. Человеку не напрасно даны разум, слово, чувства, желание Прекрасного. Ему благословлено творить, создавать то, чего до него не было. Страсти не должны исчезнуть, они должны преобразиться.

Творчество же есть совместное с Богом действие человеческого духа, богодействие, теургия или, иными словами, продолжение дела Божия. Не только в начале мироздания «творил Бог Отец и почил от дел Своих» (Быт.2, 3); но и Сын Божий «доселе делает со Отцом»; и Дух Святый, вдохновляя творящих людей, вместе с ними творит новые ценности.

Итак, человеку задано творить. Это и отличает его от ангелов. Это изначальный замысел о нем. Задание трагично, несет в себе противоречия37, но все же не аннулирует самого задания.

Религиозную жизнь вообще невозможно представить свободною от противоречий и конфликтов. Благополучного и безмятежного вообще не может быть в жизни духа, так как дух этот связан с материей и втиснут в узкие рамки законов природы. Его свободу теснит необходимость, ограниченность и логика вещей, и в силу этого он мятется, не уживается с ограниченностью мира природных явлений, пытается прорваться вон. И, может быть, ни в одной области жизни духа эти конфликты так не сильны и неумолимы, как именно в области творчества и культуры. Творчество исходит от Вечного Источника и в культурном возделывании стремится к Вечному; а эта жизнь разбивает сотворенное и сама разбивается у врат смерти.

Есть ли смысл творчества? Нужна ли культура? Совместимы ли они с наличием смерти в мире? Все течение созидательного процесса порождает борьбу с уже созданными формами культурного бытия; и созданные сегодня формы завтра будут сметены новыми порождениями культурного гения. Это самоуничтожение культуры терзало мыслящих людей во все времена. В этом настроении проблему культуры можно поставить очень остро, трагично и безнадежно.

Евангелие отвечает нам на этот вечный вопрос: «нынешние небеса и земля, содержимые тем же Словом, сберегаются огню на день суда… Небеса с шумом прейдут, стихии же, разгоревшись, разрушатся, земля и все дела на ней сгорят… Впрочем мы, по обетованию Его ожидаем нового неба и новой земли, на которой обитает правда» (2 Петр 3, 7,10,13). Понятно, что речь идет о Преображении, но не всякого вообще без различия творчества, а лишь способного не сгореть и не расплавиться, а подлинно преобразиться.

Это значит, что только то творчество, которое может быть религиозно ориентировано и построено на Камне-Христе и Его Евангелии, устоит и перейдет в чаемую Новую Землю. Поэтому и творить по-настоящему, по-христиански можно только в сфере ценностей, только перед лицом смерти, вечности и Бога. Самый корень слова «культура», как и «культа», имеет в себе нечто определенно религиозное, освященное особым благоговейным почитанием. Это совсем не значит, что благословенно только творчество в формах благочестия, т.е. так называемое храмовое творчество — иконопись, клиросное пение, проповедь (они порой, как показала история, сами не редко могут предательски отпасть от истинного основания — Христа). Вполне возможна и мирская культура, на которой почиет благословение, но она должна быть прозрачной для Божьего света, доступной для благословения, способной к освящению.

Две опасности могут подстерегать в поиске истины о человеческом творчестве:

Соблазн оптимизма, переоценка значения творчества, признание за ним непреходящей и абсолютной ценности, и соблазн пессимистического отношения, отказ и уничтожение культуры во имя благочестия.

Но ни то ни другое не верно. Послушание творчества не есть самозамкнутый вопрос религиозной метафизики. Он имеет свое прагматическое значение и раскрытие. Из него и вытекает проблема, которая не может быть ни в коем случае разрешена оптимистически и благополучно. Все заложенные в ней конфликты и противоречия остаются, и христианскому сознанию одинаково опасно впасть в обе крайности: канонизировать культуру или же совершенно ее отрицать.

Человеческая культура

Культура нового времени несет в себе глубокую двойственность: с одной стороны, в ней не только не угасли, но даже окрепли и как-то выросли христианские силы, но в то же время в ней также глубоко развились внехристианские и антихристианские стремления. Просвещенчество прикрывало этот дуализм, ныне же он достаточно обнажен, и мы подходим теперь к эпохе, когда верующие люди неминуемо должны совершить какой-то внутренний уход от современной культуры, чтобы сбросить с себя все то, что несовместимо с верой и чуждо ей. Чтобы вернуться к целостности восприятия, мы должны отказаться от этой двойственности.

Мы нуждаемся в церковной культуре, нуждаемся в том, чтобы Церкви было возвращено её центральное место в системе культурного творчества. Наука и искусство, экономика и социальная жизнь, частная и общественная деятельность, не теряя своей свободы и даже утверждаясь в ней, могут и должны быть одухотворены верой в Бога, могут и должны быть освящены ею.

Пришло время признать невозможность бытия культуры вне религии. Культура должна быть внутренне связана с Церковью, либо стать вне Её, что неизбежно обнажит в ней антирелигиозную установку. Не посягая на свободу тех, кто любит и ценит культуру вне Церкви, мы можем и должны воссоздавать утраченное культурой единство с верой. Так от эпохи прикрытой культурной двойственности мы придем к открытой системе культурного дуализма, утверждая иные пути. Пути, исходящие из положения, что Бог есть, и изучающие созданный Богом мир, внутренне освященные силой Света, исходящего из Церкви. Мы должны для себя, никому не навязывая, искать подлинной, а не внешней сочетанности Церкви и мира, Церкви и культуры.

Возможность комментирования заблокирована.